Толстая мама и сын, который не ест

Мой перевод поста Anne Penniston Grunsted для сообщества Мама знает всё

By Anne Penniston Grunsted

Недавно я была в продуктовом магазине со своим сыном Бобби. Он влюбляет в себя всех, так что я не удивилась, увидев сотрудницу отдела выпечки, протягивающую ему печенье. Он проигнорировал предложение, и я от его имени вежливо отказалась от подарка.
«Оу», — сказала продавщица, смерив меня взглядом с ног до головы. Я знала, что она думает: какая лицемерная мама — такая толстая, а сыну в лакомстве отказывает.

Я не стала ничего объяснять. Дело в том, что мой сын ест через трубку, которая идет прямо в желудок. Причина тому — медицинские проблемы и особенности развития, которые помешали ему научиться благополучно проглатывать пищу.

В его жизни было немало мучительных медицинских процедур и утомляющих сложностей, связанных с его особенностями. Сейчас он здоров, в том числе благодаря постоянному полноценному питанию, которое он получает в виде медицинской смеси.

Моя роль в его путешествии к сегодняшнему дню состояла в том, чтобы принимать за него самые лучшие решения из возможных. Для этого пришлось блокировать тот шум, который в нашем обществе выдается за информацию о здоровом питании. Также у меня всегда была цель: не дать моим собственным нездоровым отношениям с едой оказать на него негативное влияние.

Впервые мой сын получил питание через зонд, когда ему был один месяц. У него была застойная сердечная недостаточность, он дышал чаще 80 раз в минуту и поэтому не мог спокойно сосать и глотать. Поначалу я переживала, что у нас с Бобби не установится связь, если мы не будем кормить его сами, но это было напрасно.

Я и моя спутница жизни постоянно держали его на руках, и во время кормления через зонд, и в перерывах. Мы разговаривали с ним, купали его, меняли подгузники. Кто-то из нас всегда была рядом с ним, пока он неделями лежал в больницах.

Между нами есть связь. Идея о том, что привязанность устанавливается через кормление грудью или хотя бы кормление из бутылочки, не подтвердилась в нашем случае. Мы оберегали его. Он знал, что мы — его люди. Это стало для меня настоящим открытием, за которое я держалась в следующие годы: еда — не любовь. Безопасность и доброжелательное внимание — это любовь.

В нашем обществе принято придавать кормлению как части отношений мать-дитя огромное значение, при этом игнорируя ту эмоциональную жесткость, которая требуется от родителей в вопросах питания. Режим питания Бобби соблюдался неукоснительно. Он никогда не бывал голодным, так что когда он был несчастен или недоволен, еда не могла быть спасительным средством. Это было нелегко, зато я научилась превосходно разбираться в эмоциях.

К сожалению, урок, который я выучила от имени Бобби, не привел к изменению моих пищевых привычек. Когда он был в больнице, восстанавливаясь после нескольких операций на открытом сердце, я пыталась снять напряжение в Макдональдсе, куда ходила по нескольку раз в день.

Это не работало. Обжорство только добавляло физический дискомфорт к моей повышенной тревожности. Но я не переставала есть. Что бы ни происходило, я ела еще больше — как бы хорошо я ни понимала умом, что еда не решает моих проблем, у меня не было эмоциональных ресурсов, чтобы изменить свое поведение.
Я всегда использовала еду, чтобы заглушить свои чувства. В детстве я жила в абьюзивной семье, не имея надежных союзников — кроме еды. Тогда я довела до совершенства диету из углеводов, сахара и кофеина, которая позволяла мне функционировать и при этом создавала своего рода туман, застилавший реальность.
Всю жизнь нервные потрясения вызывали у меня приступы компульсивного переедания. Я знала, что зависима и что мое поведение не решает проблем, но оно время от времени делало ситуацию терпимой.

В прошлом мне удавалось сбросить вес — только чтобы опять набрать его. Я знаю, как сидеть на диете. Я не знаю, как отделить еду от эмоций. Для моего сына они никогда не были связаны.

Изначально предполагалось, что питательная трубка для Бобби будет временной мерой. К трем годам его сердце было достаточно здоровым, чтобы попробовать оральное питание. Не привыкший к такому способу, он оказался гиперчувствительным к ощущениям, которые еда оставляла во рту, на лице, на руках. Он не мог скоординировать глотание.

Большинство людей считает, что человеческое тело автоматически, инстинктивно умеет есть. Это не совсем так: сосание и глотание инстинктивны, остальному мы учимся. Месяцы кормления молоком позволяют укрепить мышцы, участвующие в глотании. Младенцы учатся использовать язык, чтобы контролировать находящуюся у них во рту пищу, не давиться.

Бобби не хватало мышечной силы и коррдинации, чтобы делать это. Так что когда мы пытались накормить его, трехлетнего, с ложки, он в панике мотал головой вперед и назад, пытаясь увернуться он нее. Если ему на губы попадала капелька пищи, он кричал, пока я её не вытру.

Мы меняли терапевта за терапевтом. Их методы различались, но основной целью всегда оставалось одно — убедить его есть то, что он не хотел. Когда он выплевывал еду, его ругали или выгоняли из-за стола.

Многие люди в моем окружении считали, что проблема во мне. Что мне нужно было быть жестче и строже. «Перестаньте кормить его через трубку, тогда он начнет есть ртом», — говорили они. Я чувствовала себя никудышной матерью.

Помню один ужасный вечер, когда я отправляла его на тайм-аут каждый раз, когда он уворачивался от ложки. В итоге мы оба были измучены, но нисколько еды не было съедено. Тогда я поняла, что это не непослушание. Бобби отказывался от еды не из упрямства, а потому, что сама мысль о пюрированной еде во рту приводиnа его в ужас.

На семейном совете мы решили, что не будем добиваться орального питания любой ценой. Морить голодом ребенка, не умеющего есть ртом, — это насилие. Наказание ребенка за отказ от предложенной пищи — прямая дорога к расстройствам пищевого поведения в долгосрочной перспективе.

Бобби может жить здоровой жизнью с пищевой трубкой. Это не ограничивает его активность. Его рацион специально разработан для полного удовлетворения потребности в питательных веществах.

Годами наш сын подвергался инвазивным медицинским процедурам — и не мог от них отказаться. Я многократно физически обездвиживала его, когда нужно было спасать его жизнь. Но умение есть ртом было важно не для его здоровья, а для соответствия социальным нормам. Мы не хотим эмоционально травмировать ребенка лишь для того, чтобы получить одобрение окружающих.

Еда — это не любовь, и сын не обязан есть, чтобы порадовать меня.

Сейчас Бобби 7 лет, и он участвует в происходящем за столом. Глотает маленькие кусочки мягкой пищи, например картофельного пюре. Высасывает сок из фруктов. Раскусывает кукурузные палочки напополам и раскладывает кусочки на тарелке. Он не получает от этого ничего, кроме какого-то сенсорного удовольствия. Он наслаждается.

Я все еще толстая. Я горжусь тем, что воспитываю сына, который видит в еде преимущественно топливо для своего тела. Я знаю, что однажды ему станет важно, что он не ест ртом, и это повлияет на его самосознание. Но лучше я буду искать способ справиться с этим, чем буду знать, что он съел хотя бы один кусочек только ради того, чтобы я почувствовала себя более уверенно в родительском мастерстве.