Послеоперационная депрессия — реальное и опасное явление

Продолжение серии околомедицинских постов. Мой перевод текста Lynn Beisner для сообщества BodyPositive

Иллюстрация Sol Halabi

Я давно сбилась со счета операций, перенесенных после несчастного случая, в котором я получила внутренние травмы и многочисленные переломы. Я знаю, как это происходит, знаю, как готовиться к операции и чего ожидать от восстановительного периода. Почти каждый раз со мной происходят две довольно предсказуемые, но очень напрягающие вещи. И, хотя я знаю о них, каждый раз они становятся сюрпризом.

Первое — это приступ очень сильной боли вечером второго или третьего дня после операции. Как правило, к концу первого дня я начинаю чувствовать себя лучше и думаю, что худшее уже позади. Я принимаю душ, переодеваюсь, начинаю возвращаться к какой-то форме «нормальной жизни».И вдруг меня накрывает цунами боли, совершенно неожиданное. Она не нарастает постепенно, а обрушивается внезапно и разом.
Эта боль разрушает меня и обманывает. Она убеждает, что во время операции произошла ужасная ошибка, что доктор облажался, и заставляет пожалеть о моем согласии на хирургическое вмешательство. И самое главное: она говорит, что я никогда, никогда не избавлюсь от боли. Каждый чертов раз я не могу поверить, что и этот приступ пройдет. Я верю в этот болевой обман, и каждый раз он заканчивается нервным срывом.

Второе, о чем я все время забываю, — моя высокая восприимчивость к послеоперационной депрессии.
Медицине давно известно, что многие пациенты переживают различные формы послеоперационной депрессии в течение 6 месяцев после операции. Но обычно терапевт_ки считают, что это «объяснимо» и «не требует диагностики и лечения». Так как большинство пациент_ок выходят из послеоперационной депрессии через полгода, многие доктор_ки считают ее безвредной или даже полезной, потому что она помогает пациент_кам сохранять низкий уровень активности.

В результате многие люди не знают, что послеоперационная депрессия — это весьма распространенное осложнение. Она не так безобидна, как принято считать. Исследования показывают, что пациент_ки в депрессии чаще подвержены и другим осложнениям. Они менее готовы к сотрудничеству в послеоперационный и реабилитационный период. А для людей, страдавших депрессией или тревожным расстройством в прошлом, восстановление от пост-операционной депрессии и вовсе не гарантировано и не так линейно, как этого ожидают доктора.

Никто не знает точно, почему существует такая сильная связь между хирургическими операциями и депрессией. Некоторые предполагают, что она обусловлена тем, что операции заставляют людей осознать свою смертность. Теория, которая лучше всего соответствует моему опыту, связывает продолжительность нахождения под анестезией с вероятностью возникновения депрессии и ее тяжестью.

Прошлым летом у меня была серия операций, и в дни, следовавшие за каждой из них, меня накрывали волны боли. К счастью, мой муж распознавал их и помогал пройти через это. Однако и я, и он пропустили сигналы одной из самых тяжелых послеоперационных депрессий из тех, что у меня были. Сложность и опасность случая состояла в том, что я не чувствовала себя грустной или подавленной.

Только один раз у меня были явные симптомы депрессии, перед самой последней операцией. Несколько недель вся семья волновалась за меня — столько отчаяния было тогда во мне. Боль не поддавалась контролю, и я едва переносила мысль о том, что придется вновь переживать эту агонию. Когда я нашла способ справиться с болью, отчаяние исчезло и депрессия ушла вместе с ним.

Я решила, что наконец-то смогла принять правду о своей жизни в частности и природе человеческой жизни вообще. Иными словами, я смирилась со своей смертностью. Зато я стала много думать о том, что стареющие тела более слабы уязвимы, а эйджизм, свойственный нашей культуре, делает старение синонимом устойчивого и необратимого сокращения возможностей.
Депрессия заставила меня поверить в то, что мои возможности будут такими скудными всегда — и через 4 месяца после операции, и через два года. Я избавилась от велосипеда и сказала мужу продать наше походное снаряжение.

Когда доктор сказал, что мне понадобится по меньшей мере еще одна обширная операция в ближайшие два года, я не зацикливалась на этом. Однако я была одержима мыслями о том, что может случиться с моим мужем. Я представляла его проходящим через боль, которую испытала я, — и это было невыносимо.
Я думала только об этом. Я начала искать информацию о смертельных болезнях, которыми, как мне казалось, он может заразиться. Я в деталях воображала, каким мрачным и мужественным будет его лицо после перенесенной операции на открытом сердце, или как он будет тревожиться, если ему придется заново учиться испытывать оргазм после удаления простаты. Ночью, пока он спал, я проверяла родинки на его теле, сравнивая их с картинками из интернета.
Муж казался мне невероятно хрупким, уязвимым. Я стала беспокоиться, что он не сможет работать в выбранной им области — информационных технологиях. Я думала, как сильно он будет страдать от невозможности найти работу. Угроза бедности меркла в моих глазах в сравнении с теми моральными страданиями, которые, как я воображала, он бы переживал.

Я перестала даже надеяться на что-то хорошее в будущем. Жизнь казалась мне длинной, болезненной и тоскливой дорогой в могилу. Каждый день я удивлялась, как «умудрилась» не навредить детям.

К счастью, моя семья знала о пост-операционной депрессии. Хотя им потребовалось время, чтобы опознать её, они смогли вмешаться раньше, чем я оказалась за гранью. Я начала принимать новое лекарство почти ровно через 6 месяцев после последней операции. Словно зажегся свет, и я вдруг увидела, как всё было плохо.

Меня по-настоящему испугало, что мои мысли в депрессии казались мне такими НОРМАЛЬНЫМИ. Почему-то я верила, что все люди проводят большую часть времени, ожидая худшего и ежедневно думая о самоубийстве. Я не могла распознать симптомы послеоперационной депрессии, потому что считала свое состояние нормальным.

Меня беспокоит, что так мало людей знают об этом распространенном и опасном пост-операционном осложнении. Люди страдают, не понимая почему, а их семьи не знают, что происходит.

Нужно сделать информацию о пост-операционной депрессии доступной. Люди, которым предстоит операция, имеют право знать об этом возможном осложнении и подготовить план на случай его проявления. Нужно больше говорить о пост-хирургической депрессии, чтобы члены семьи и друзья тех, кто недавно перенес операцию, обращали на них особое внимание и знали, как можно помочь им восстановиться. Это особенно важно тем, у кого в анамнезе есть проблемы с ментальным и психологическим здоровьем — они должны знать, что им может потребоваться дополнительная, в том числе медикаментозная, терапия.